-
БЛИЖНИЙ МОЙ: притча о милосердном самарянине (неделя 23-я по Пятидесятнице)
↑ к началу к следующей статье→
Жизненность евангельских образов зиждется на их божественном происхождении и на той близости к человеческой душе, в силу которой они воспринимаются и усваиваются.
Меняются времена и нравы, возникают и забываются различные философские учения и направления, а эти образы, употребленные Господом и освященные Его благодатью, неизменно трогают и умиляют сердца при всех изменчивых условиях мировой жизни.
"А кто мой ближний?" — спросил законник Спасителя (Лк. 10,29). Ответ на этот вопрос так раздробился, стал таким расплывчатым и неясным. Легче и проще для нас понятие "дальний". Его и любить как-то легче, и думать о нем издали проще. Разделенность человечества в мире внесла в понятие о ближнем путаницу и неясность.
И вот перед нами притча о милосердном самарянине. Человек попал в руки разбойников, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив едва живым (Лк. 10, 30). Прошел мимо священник, который прежде всех должен был бы оказать израненному помощь. Прошел мимо и левит. Проходил здесь самарянин, в силу закона имевший право пройти мимо, так как самаряне не общались с иудеями, но, увидев пострадавшего, он сжалился над ним (Лк. 10, 33), перевязал раны, привез в гостиницу и позаботился о нем. Таким образом, будучи "дальним", самарянин оказался самым близким.
На дорогах жизни часто встречаются израненные люди, нуждающиеся в помощи, в добром слове, в участливом отношении. С христианской точки зрения значение имеет не размер помощи, не видимая ценность ее, а то сердечное движение, та готовность, та отзывчивость, с которой оказывается помощь. Такое движение души, какое проявилось, например, у бедной евангельской вдовы, опустившей в церковную кружку две монеты. Эта жертва вдовы поставлена Спасителем выше богатых жертв.
В минуту, когда человек нуждается в помощи, ближним становится всякий человек, без различия веры, национальности, дружбы или вражды. Творить добро всем — долг христианина. Мы должны быть сынами Отца нашего Небесного, а Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных (Мф. 5, 45).
Милосердие — основа христианства и основа человеческой жизни. Голгофская жертва есть величайшее проявление милосердия к роду человеческому, который не может спастись без Ходатая — Христа.
Будем просить у Господа дара милосердия. Будем обращаться вместе с Церковью и к Его Премилосердной Матери: "Милосердия двери отверзи нам, Благословенная Богородице Дево". Аминь.
Блаженнейший Владимир, митрополит Киевский и всея Украины (Проповеди: в 2-х т. — К., 1997 — Т. 2, стр. 132-133)
-
"МАТРИЦА ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ. ПРАВОСЛАВНЫЙ ВЗГЛЯД"
← к предыдущей статье ↑ к началу
к следующей статье →
Довольно точно и честно назвали свой новый фильм братья Вачовски. Ведь "революция" по Ожегову — коренной переворот, резкий скачкообразный переход от одного качественного состояния к другому. "Матрица: революция", впрочем как и предшествовавшая ей "Матрица: перезагрузка" — грустный пример того, как хрупка бывает хорошая идея перед лицом коммерции и опошления.
Когда появились слухи, что "Матрица" будет иметь продолжение и превратится в трилогию, разум возмущался: "Как?! Неужели этому фильму нужно продолжение? Что нового можно добавить к сказанному?" Но добавить нашлось чего. Тема любви Нео и Тринити дополнена сценами секса напоказ, разъяснено, что храм — это место для вакханалий, а мировоззренческая позиция дополнена полным набором надуманных диалогов и "изреченных истин", которые чаще всего, к сожалению, воспринимаются как игры в духовное блудословие.
Прискорбно, но замечательный фильм-притча, который заставил многих задуматься о самом главном, выродился в сериал, очередной "фантастический триллер".
Основной минус фильма "Матрица: революция", на мой взгляд, в том, что фильм сам стал заводить в Матрицу. Если в первой части было сказано, как выйти из иллюзорной Матрицы; сказано, что смерть — преддверие воскресения; что жизнь не такая как кажется и все было ясно, то в третью часть трилогии напущено столько тумана, что не разберешь, где правда — не ясно ничего: Нео, "колючая голова", Архитектор, Смит, Француз, люди, машины — у каждого своя война и политика; под Нео теперь также можно подставить кого угодно: хочешь — Христа, хочешь — Антихриста, хочешь — себя. И окажешься все равно прав. Если в "Матрице" отношения между героями символизируют понятия веры, отношения Бога и человека, то есть укладываются в схему-притчу основных духовных понятий, то в "Матрице: революции" подвести все философские противоречия к общему знаменателю невозможно.
Идеи фильма не вписываются даже в рамки элементарной логики и последовательности. Если в первой части разница между настоящими людьми и программами составляла основную идею, то в последней части ее вообще не наблюдается. Так, в эпизодах с вокзалом мы знакомимся с интересной семейкой: мама, папа, дочь, причем мама и папа — программы, а их дочь — человек. Во второй части выяснилось, что Пифия — тоже программа. То же смешение понятий относится к Нео и Смиту: Смит — это Нео, только с другой стороны. В Матрице ты или в Сионе — это теперь тоже не имеет уже значения. Фильм полностью изменил себе. Если в первом фильме Морфиус показал Нео землю, которая выглядела ужасно (черное небо без солнца, нагромождение бетона и железа) и было сказано, что вот она — настоящая реальность, то в конце трилогии видим, что земля в мгновение превращается чуть ли не в рай. И все это по воле Матрицы и ее шефов. Но ведь основа первого фильма заключалась в том, что "ложки нет", между иллюзией и реальностью — непреодолимая пропасть. Здесь же восторжествовал обратный принцип — ты имеешь то, что предложит тебе Матрица. Хочешь восход солнца и цветы на лужайках — извольте получить. Если в первой части освобождение человека от Матрицы описывается как очень трудный процесс, то в конце трилогии все люди будут освобождены в директивном порядке и без всяких проблем. Похоже, что между Матрицей и реальностью теперь нет никакой разницы. Символично, что значительная часть событий происходит на вокзале — срединном месте между реальностью и иллюзией. Похоже, что там заблудился не только Нео, но и Вачковские тоже. Раздробленная правда стала множеством маленьких правдочек. Хотя, впрочем, Апокалипсис и будет временем подмен и полуправд.
После просмотра этого фильма почему-то вспомнились гностики — люди, пытавшиеся синтезировать истину Евангелия с "умными истинами более древних знаний". В результате возникли учения о эонах, христах, избранных, воплощениях и т.п. Похоже, что "Матрица: революция" не избежала этого искушения. Вместо синей таблетки зрителю предложена собственноручно спрограммированная очередная Матрица.
В нравственном отношении фильм воспринимается гораздо лучше, чем в философском. Коротко охарактеризовать его можно так: картина о том, что нужно верить до конца, о том, что любовь и вера неразрывны с подвигом, о том, что путь нужно продолжать.
Но опять же, все это — родом из первой части трилогии (как и положительная идея того, что кармы нет). Все это уже было ранее и нового добавить братья-режиссеры ничего не смогли. Даже диалоги повторили те же: Морфиус и Нео вспоминают свои отношения из первой части, Нео и Тринити — свои, а Пифия напоминает Нео, какой была первая встреча между ними.
Я не могу воспринять три части "Матрицы" как единую по замыслу трилогию. Слишком большой разрыв в идеях. Порой создается впечатление, что Вачовски сами себя пародируют.
Радостно, что им удалось создать замечательный по своей глубине фильм "Матрицу", грустно, что продолжение фильма не удалось.
Но, с другой стороны, ведь первый фильм и учил, что нужно жить трезвенно, что иллюзия обманчива и привлекательна, что выйти из Матрицы можно лишь победив ее, сделав правильный выбор и усилие. Продолжение "Матрицы" с ее полуправдами ставит перед нами такой выбор.
Этот экзамен будет продолжаться еще долго: внешнее и внутреннее, правда и ложь, Христос и Антихрист. К чему приклонимся?
Священник Вадим Семчук. E-mail: pravos_centr@eltech.com.ua
-
ДИКТАТУРА БЕЗУМИЯ
← к предыдущей статье ↑ к началу
к следующему подзаголовку →
Очень многие вещи, о которых мы сейчас пишем, стали нам понятны далеко не сразу, порой через годы после какого-то первого импульса. Что это был за импульс, трудно объяснить, но как правило все начиналось со смутного чувства: неловкости, беспокойства, внутреннего протеста... Логически мы обосновать этого дискомфорта не могли, а в случае, о котором сейчас расскажем, даже поначалу стыдились своей негативной реакции.
-
Необычный конгресс
← к началу статьи ↑ к началу
к следующему подзаголовку →
Летом 1994 года, приехав на международный конгресс по социальной психиатрии в Гамбург, мы увидели странную картину: заметное число делегатов конгресса выглядели как душевнобольные.
"Удивительно! Почему западные врачи так похожи на своих пациентов?" — подумали мы.
Но вскоре выяснилось, что это натуральные пациенты. Мы снова изумились: как можно показывать больных людей огромному залу, будто зверюшек в цирке?
Западные коллеги снисходительно улыбнулись стереотипности нашего мышления и объяснили, что мы являемся свидетелями величайшего гуманистического эксперимента. Впервые на научном конгрессе пациенты психиатрических клиник, в том числе и страдающие глубокими расстройствами, будут делать доклады наравне с корифеями медицины. И они действительно их делали, перемежая подробные описания бреда и галлюцинаций с яростной критикой врачей и методов лечения, а также требуя для себя права на вождение машины, на работу в суде и прочих органах власти. Поведение врачей тоже, впрочем, было для нас непривычным. Они все время что-то жевали, пили воду из бутылочек, громко переговаривались, вставали посреди выступлений — даже когда доклад делал ученый с мировым именем! — и косяками выходили из зала. Очереди за кофе и бутербродами в рабочее время и в перерывах были практически одинаковыми. Слушая же выступления пациентов, врачи почему-то очень веселились. Так потешаются дошкольники и младшие школьники, глядя на клоунов, дубасящих друг друга надувными молотками. Подобная бестактность шла вразрез с нашими представлениями о врачебной этике, но мы и это списали на совковую стереотипность.
В последний же день произошло нечто и вовсе невообразимое. Больные, на которых вся эта непривычная обстановка действовала возбуждающе, совершенно растормозились и уже без приглашения валом повалили на сцену, пытаясь дорваться до микрофона. Индианка с черными распущенными волосами, в ярком экзотическом наряде завывала, размахивая руками, которые были все от плеч до запястий увешаны сверкающими браслетами. Так, наверное, неистовствовали древние пифии, впадая в экстаз. Другой, местный пациент (вернее, клиент — на конгрессе много говорилось о том, что из соображений политкорректности больных теперь нельзя называть пациентами, поскольку это ставит их в подчиненное, а значит, униженное положение) кричал, что ему в Германии тесно, не хватает свободы. И грозился сбежать в пампасы. А потом, оборвав себя на полуслове, запел песню тех самых пампасов или, может быть, прерий и принялся изображать ковбоя верхом на лошади. Но вскоре и песня была прервана, потому что любитель свободы подбежал к старому профессору, восседавшему в президиуме, и начал его душить. Устроителям пришлось поступиться правами человека, и раздухарившегося ковбоя вывели из зала. Но не успели мы перевести дух, как на сцену выскочила девица, которая, не претендуя на микрофон, с разбега плюхнулась на колени к другому члену президиума (он был гораздо моложе первого) и быстрыми, ловкими движениями стала его раздевать. Зал взревел от восторга. Сквозь хохот, свист и ободряющие выкрики психиатрической братии доносились обрывки фраз: "Что мы тут делаем?.. Дорогой, мы только теряем время... Пойдем отсюда... Мы нужны друг другу..."
Тут уж мы не выдержали и, плюнув на политкорректность, сказали немецкой коллеге, которая нас опекала на конгрессе: "Зачем было привозить сюда эту больную женщину? У нее же острый психоз."
Коллега отреагировала неожиданно и с заметным раздражением:
— Откуда вы знаете, что это больная? Вы что, ее тестировали? Может, она как раз психиатр, подруга доктора Крюгера...
Мы пристыжено замолкли, ведь и вправду не тестировали... А то, что видно невооруженным глазом, так это у кого какое зрение...
Но тут нашу подмоченную было репутацию спас сам полураздетый доктор Крюгер (назовем его так). Отстраняя напрошенную возлюбленную, он извинился в микрофон перед залом за то, что больная разволновалась и ведет себя несколько аффектированно.
Что было дальше, мы, честно говоря, помним слабо. Осталось лишь впечатление кошмара, какого-то всеобщего беснования. А еще в опухшей голове промелькнула мысль, что на следующем конгрессе душевнобольные, наверное, будут уже сидеть не только в зале, но и в президиуме. А через раз полностью захватят власть, обретя полномочия устроителей. Ведь с их маниакальным напором они сметут на своем пути любую преграду.
Тогда нам эта мысль показалась скорее юмористической. Во всяком случае, мы не стали ее развивать. Но теперь, глядя на то, что происходит вокруг, как-то очень живо припомнили свои гамбургские впечатления и подумали, что все это скорее грустно, нежели смешно. А главное, совсем не так далеко от истины, как нам казалось в начале 90-х! На конгрессе была воочию явлена одна из важнейших тенденций современного переустройства мира — стирание границ между безумием и нормой.
-
Догоняя Америку
← к предыдущему подзаголовку ↑ к началу
к следующему подзаголовку →
Вообще-то разговоры о том, что нормальных людей в принципе не существует и что никто не знает, где кончается яркая личность и начинается личность психически нездоровая, велись давно. Мы, во всяком случае, помним подобные сентенции с самого детства. А кому незнаком расхожий миф о сцепленности безумия и гениальности? Равно как и о том, что все талантливые люди хоть с легким, но приветом? Во времена застоя критическое отношение к психиатрии среди нашей интеллигенции усугублялось еще и практикой помещения диссидентов в сумасшедший дом. Случаев таких было не столь много, как принято думать, но зато они получали громкую огласку, ибо в брежневское время в "железном занавесе" появились бреши: кто-то слушал радиостанцию "Голос Америки", кто-то читал самиздатовскую литературу. И даже тогда, когда диссидент действительно был психически не вполне нормален, на это закрывали глаза, потому что восхищение храбростью человека, который подвергал себя риску во имя всеобщей свободы, перевешивало все остальные соображения.
Поэтому когда в перестройку разрешили сниматься с психиатрического учета по желанию или вовсе не вставать на учет, общество восприняло это законодательное послабление как торжество попранной справедливости. Казалось, что политические борцы наконец получили право снять с себя ложные обвинения. Но на деле вышло, что с учета снялось огромное количество настоящих больных, ведь один из признаков серьезной душевной болезни — это снижение критики. Больной неадекватно оценивает свое состояние, считая себя абсолютно здоровым, а близких, советующих ему лечиться, сумасшедшими или злодеями.
Мы часто склонны превозносить свою самобытность и первенство даже в каких-то отрицательных вещах. По логике "наши паралитики — самые прогрессивные". Но в данном случае подобную логику легко развенчать. В 1997 г. петербургское издательство "Питер Пресс" выпустило книгу американского автора Э.Фуллера Торри "Шизофрения". В ней, в частности, рассказывается о так называемой деинституализации, разгосударствлении психиатрической помощи в США — процессе, включавшем в себя, в частности, и резкое сокращение пациентов в государственных психиатрических больницах. Эта политика стала набирать в Америке силу с начала 60-х гг., как раз тогда, когда пошла разработка социальных проектов, вроде бы совсем разных и независимых друг от друга, а на самом деле связанных одной целью: целью построения глобалистского общества.
"Масштабы деинституализации, — пишет автор, — с трудом поддаются восприятию. В 1955 г. в государственных психиатрических клиниках насчитывалось 559 тыс. хронически больных. Сегодня их менее 90 тысяч. Численность населения в период с 1955 по 1993 г. выросла со 166 до 258 млн. человек, а это значит, что если бы на душу населения в 1993 г. приходилось такое же количество госпитализированных пациентов, как и в 1955 г., то общее их число составило бы 869 тыс. Следовательно, в настоящее время примерно 780 тыс. человек, т.е. более трех четвертей миллиона, которые в 1955 г. находились бы в психиатрических лечебницах, живут среди нас". И подводит итог, говоря: "90 процентов из тех, кто сорок лет назад был бы помещен в психиатрическую больницу, сегодня в ней не находится".
По мнению автора, на такое положение дел во многом повлияла нашумевшая книга Кена Кизи "Пролетая над гнездом кукушки", вышедшая в свет в 1962 г. В России более известен одноименный фильм, снятый по этой книге. С подачи Кизи люди начали путать причину и следствие: госпитализация стала считаться одной из серьезных причин психических заболеваний. И соответственно, в качестве лечения предлагалось просто выпустить больных на свободу. В фильме, как вы помните, эта идея воплощена в образе индейца, убегающего из сумасшедшего дома, который как-то подозрительно напоминает концлагерь (так что крик о "карательной психиатрии", поднявшийся у нас в перестройку, тоже был эхом, долетевшим с другого континента, когда появилась возможность сокрушить психиатрическую службу не только в Америке, но и в Советском Союзе.)
Фуллер считает, что Кен Кизи добросовестно заблуждался, хотел хорошего и просто чего-то не додумал. Но скорее тут заблуждается Фуллер, а Кизи был весьма искушенным человеком и добросовестно выполнял заказ. В 60-е гг. он играл одну из важных ролей в создании так называемой молодежной контркультуры, крупнейшего глобалистского проекта по внедрению идеологии нео-язычества. В частности, Кизи читал лекции в Изаленском институте, девиз которого "Делай, что хочешь" был позаимствован у сатанистов. Зачем понадобилось разрушать психиатрическую службу, мы скажем чуть позже. Пока лишь отметим, что делалось это умышленно.
Очень способствовали "освобождению" психических больных, по словам Фуллера, и американские юристы, коих, кстати, расплодилось в те годы великое множество. В главе "Масштабы бедствия" читаем: "В штате Висконсин один такой защитник заявлял, что больной шизофренией — ...человек, поедавший свои фекалии, — для самого себя опасности не составляет, и судья, приняв сторону защиты, не счел необходимым принудительно лечить больного". "В качестве награды за свою деятельность, — горько иронизирует Фуллер, — они <юристы> имеют теперь огромное число бездомных, психически больных людей, которые зато свободны — свободны находиться в состоянии постоянного психоза".
Читаешь эту книгу — и почти все, что в ней написано о разрушении психиатрической помощи, может быть отнесено к нам. Прибавить только надо лет 30 — и получится ситуация в России. Например, Фуллер сетует на то, что услуги психиатров и психологов после разгосударствления психиатрических служб стали для многих недоступны
